Антисионизм

Узнай ПРАВДУ про мировое закулисье, сионизм, иудаизм - разоблачаем мировую паразитическую систему

Ответ на „еврейский вопрос” Так вот ты какой, Мошиах!! ХАБАД в Белом Доме. Самыми влиятельными людьми в Белом Доме станут хабадники: дочь и зять Трампа А. Леонидов. Анатомия масонства
Новости

Троцкий и двоюродная сестра Черчилля

Предлагаем вашему вниманию ещё один отрывок из дневника скульптора К. Шеридан, изваявшей бюсты Ленина и Троцкого. В повествовании освещаются некоторые черты характера вождя большевиков. На этот раз описана встреча с Троцким.

14 октября 1920 года. Четверг.

Клара Шеридан, двоюродная сестра ЧерчилляМосква. После завтрака, когда я, пребывая в унылом настроении и дрожа от холода, куталась в свой плед, пришёл Бородин-Грузенберг. Слёзы неудержимо текли по моему лицу. Несколько дней я носила в себе чувство горечи, и теперь оно прорвалось наружу.

Поводом послужил тот факт, что вчера, как я слышала, из Лондона прибыл специальный курьер, и никто не вспомнил обо мне и не поинтересовался, нет ли у него писем на моё имя. С тех пор, как я 11 сентября покинула Англию, я не имею никаких известий из дома, даже две телеграммы о здоровье детей, посланные по моей просьбе Каменевым, остались без ответа.

Кроме того, мне не принесли пальто, которое достал для меня Каменев, и из-за сильного мороза я не могла вы выйти на улицу.

Михаил Бородин-Грузенберг впервые за всё время был искренне тронут. Он обернул вокруг меня свою меховую шубу, вышел в сад и нарубил веток (я не предполагала, что он умеет это делать) и развёл огонь в камине. Затем он позвонил в Комиссариат Иностранных Дел.

Для меня писем не оказалось, но несколько конвертов было адресовано Каменеву. Ещё он дозвонился товарищу Александру, чтобы узнать, когда же я получу обещанное пальто. Михаил оказал мне очень большую поддержку, и мои непроизвольные слёзы сыграли в этом не последнюю роль. Его поездка в Мадрид отложилась на один день. Он уезжает завтра.

У меня сложилось впечатление, что в России человек только в последнюю минуту узнаёт, что ему предстоит! Святая простота!

15 октября 1920 года. Пятница.

Москва. В разгар дня я пошла в Кремль, чтобы встретиться с товарищем Александром. Он обещал привести в студию красноармейца. Не решаясь сама выбирать модель из взвода красноармейцев, я точно описала, что мне надо: не кровожадный большевик в английском понимании, а юный мечтатель в славянском обличии, знавший, за что он борется, словом, такой, каких я вижу каждый день на плацу.

В томительном ожидании я просидела в студии до двух часов. Наконец, появился Александр в сопровождении красноармейца, который не был похож на типичного русского, не имел ни военной выправки, ни смекалки, даже внешне ничем не выделялся. Он был маленького роста, белёсый, хилый, с вощёными усами. Возникла неловкая пауза. Я старалась не показывать своего разочарования, и в то же время меня забавляла ситуация. Приступив к работе, я пропустила полдник.

То, что лепила своими руками, мало походило на оригинал, скорее это было плодом моего воображения, некого образа, который я сама себе придумала. В пять вечера я вернулась домой, продрогшая и голодная. Я прилегла на кровать и через окно смотрела, как на Кремль опускаются сумерки.

В восемь тридцать меня позвали к телефону, который стоит в кухонном помещении. Это был Бородин-Грузенберг, звонивший из Комиссариата Иностранных Дел. В своей резкой манере он сказал: «Счастливо оставаться. Всё так и надо, так и должно быть».

Горничная гремела вёдрами и метлой по всей кухне, а какой-то незнакомый мужчина мрачно уставился на меня. Мне было трудно сосредоточиться. Михаил знает, что я не верю в «будущее», но, тем не менее, мы выразили надежду «когда-нибудь» встретиться. Интересно, увижу ли я опять этого странного коммуниста и революционера, с его маскообразным лицом и низким голосом? Сейчас я жалею, что он уехал, но это из-за того, что мне одиноко и грустно.

Уже девять вечера, а я ничего не ела с утра. Спустившись в комнату к господину Вандерлипу, я хотела предложить собрать что-нибудь на стол. К моему великому изумлению, я застала у него Максима Литвинова, который только позавчера вернулся в Москву. Мы искренне обрадовались друг другу. Он будет жить вместе с нами, в комнате Бородина.

16 октября, 1920 года. Суббота.

Москва. В девять вечера ко мне пришёл товарищ Александр с известием, что ему не удалось организовать запланированный сеанс с Троцким. Я терялась в догадках, насколько решительно и грубо Троцкий отказался. Но, в конце концов, я завершила работу над бюстом Ленина, а его ценят больше всех. Придётся возвращаться в Англию без «головы Троцкого». Я не могла бы приехать обратно без бюста самого Ленина. Я сделала то, ради чего приехала в Россию. Жаль, что не удалось лепить Троцкого!

Александр сказал, что пробудет только десять минут, а задержался до полуночи. Всё это время он рассуждал о Коммунизме. Бородин в этом вопросе имел собственную тактику. Не торопясь, но настойчиво, он старался внушать мне своё коммунистическое мировоззрение. Бородин прекрасно понимал, как надо действовать, зная моё происхождение, и что нельзя в одночасье выплеснуть весь поток информации: это только бы запутало меня. Он подводил меня к коммунистической сути с большой осторожностью.

Александр пошёл другим путём. Без всякого понимания и сочувствия, он приписал мне несуществующие предубеждения и тут же разбил их, заклеймил, или, выражаясь, иначе, оплевал мою точку зрения и нарисовал полную картину настоящего Коммунизма. Александр – фанатик, и после его ухода я сидела ошеломлённая.

Всё выглядело безукоризненно до того момента, когда заговорили о детях. Он заявил, что его жена должна вернуться на работу, и поэтому их ребёнок, которому всего шесть недель, будет на целый день отдан в детские ясли.

«Вы уверены, что там вашему ребёнку будет обеспечен хороший уход?» - задала я вопрос. Он пожал плечами, заметив, что при групповом воспитании невозможно оказывать внимание каждому ребёнку в отдельности. Александр признал, что в таких условиях у ребёнка повышается вероятность заболеть и даже умереть. Но, в конечном итоге, жизнь его жены не сведётся только к кормлению ребёнка, стирке и смене пелёнок. С этим покончено. А куда же девать ребёнка, если не в ясли?

От такой перспективы у меня мурашки забегал по коже.
- А чем занимается ваша жена?
- Политикой. Так же как и я, - прозвучал ответ.
- Вы любите своего малыша?
- Да.
- А ваша жена?
- Конечно.

Я подумала, что ей не надо дрожать над ребёнком и молиться на него, потому что время бежит быстро. Можно переложить заботу о собственном ребёнке на других. Затем последовал встречный вопрос с его стороны:
- А как вы поступили по отношению к своим детям, когда остались без мужа и без крова?
- Их забрали мои родители.
- А если бы у вас не было родителей? Кто бы заботился о детях, когда вы на работе?

Действительно, тысячи женщин вынуждены рассчитывать только на себя, зарабатывать на жизнь и растить детей. Разве правительство оказывает им помощь? А в России государство будет одевать, кормить и обучать детей с самого рождения до четырнадцати лет. Дети могут пребывать в яслях и детских садах целый день или постоянно.

В государственных школах дети находятся по выбору полдня, целый день или живут при школе. Родители навещают своих детей, а если пожелают, имеют право отказаться от детей и полностью предоставить государству заботу о них. Между детьми не делается различий, не важно, есть у них родители или нет.

Более того, всем женщинам предоставляется двухмесячный дородовый отпуск и двухмесячный отпуск после рождения ребёнка. Она может поехать в Дом отдыха, конечно, за счёт государства. Государство обеспечивает новорожденного всем самым необходимым.

Трудно сохранить материнскую сентиментальность перед лицом коммунистической щедрости.

17 октября. Воскресенье.

Я плохо себя чувствовала и пролежала, не вставая, весь день на кровати. Скучное занятие. После полудня заглянул Литвинов-Воллах и удивился, что я ещё не приступила к работе над бюстом Троцкого-Бронштейна. Пришлось рассказать, как через товарища Александра Троцкий наотрез отказался позировать мне. Литвинов не мог понять причины отказа, заметив, что встречался с Троцким вчера вечером.

Литвинов увидится с Троцким снова сегодня и даст мне знать, позвонив по телефону, результат переговоров с Троцким. Литвинов вышел из комнаты, но внезапно вернулся через несколько минут, что-то осторожно неся на вытянутых руках. Оказалось, куриное яйцо. Я не видела куриных яиц с момента приезда в Москву. Пересилив себя, я отступила от своего принципа не принимать ценных подарков от мужчин и попросила сделать мне на обед яичницу.

18 октября, понедельник.

Москва. Машина Троцкого пришла за мной ровно в половине двенадцатого. Обычно заказанные машины прибывают с опозданием на час, и люди появляются на запланированные встречи часа на два позже. Троцкий и Ленин, как я слышала, единственные исключения из этого правила. Я попросила Литвинова объяснить шофёру, что мне необходимо сначала заехать в Кремль, чтобы взять всё необходимое для работы.

Когда мы доехали до огромного круглого здания в Кремле, где находилась моя студия, я взяла с собой шофёра на пропускной пункт, предъявила свой пропуск и знаками стала объяснять, чтобы его тоже пропустили со мной. Шофёру выписали пропуск. Как приятно потребовать пропуск для кого-то другого, а не ждать, что кто-то другой сделает это для меня. Каменев как-то заметил, что я вхожу в Кремль так, как будто давно здесь живу и работаю.

Шофёр Троцкого, я сама и мой помощник снесли всё необходимое для работы в машину и поехали, как мне думается, к Наркомату Армии и Флота. Войти туда оказалось непросто, поскольку у меня не было пропуска, и между моим шофёром и часовым вспыхнула перебранка.

Я понимала, что шофёр объяснял: «Да, да. Это скульптор из Англии…». Но часовой был непреклонен. Он пожал плечами, сказал, что всё это его не касается, и сделал равнодушное лицо. Пришлось ждать, пока за мной спустится секретарь. Он провёл меня наверх, мы прошли через два помещения, в которых работали люди в военной форме. В конце второго помещения находилась дверь, охраняемая часовым, а рядом с дверью – большой письменный стол. Человек, сидящий за этим столом, по телефону спрашивал, можно ли мне войти.

В отличие от Ленина, даже секретари не имеют права входить в кабинет Троцкого без предварительного звонка! Не без волнения, поскольку я слышала от сестры Троцкого (госпожи Ольги Каменевой-Бронштейн), какой у него своенравный характер, я вошла в кабинет.

Меня сразу охватило приятное чувство: помещение оказалось просторным, правильной формы и непритязательным. Из-за огромного стола, стоявшего в углу у окна, вышел Троцкий. Он пожал мне руку, поприветствовал, правда, без улыбки, и спросил, говорю ли я по-французски?

Он вежливо предложил свою помощь в установке моего оборудования и даже предложил передвинуть свой массивный стол, если меня не устраивает освещение.

Света от двух окон было, действительно недостаточно. Но хотя он и произнёс: «Делаете всё, что считаете нужным», никаким перестановками улучшить освещение не представлялось возможным. Помещение, которое могло бы быть бальным залом, выглядело огромным и затемнённым. Большие белые колонны закрывали видимость и создавали ненужные тени.

Меня охватил ужас от мысли, что предстоит работать в таких трудных условиях. Я взглянула на Троцкого, который склонился над столом и что-то писал. В такой позе нельзя было увидеть его лица. Я смотрела на него, а потом перевела взгляд на глину в полной растерянности. Затем я подошла к его письменному столу и опустилась на колени напротив него, положив подбородок на его бумаги. Он поднял голову и уставился на меня, решительно, без тени смущения. Его взгляд имел аналитический характер, вероятно, мой – тоже.

Спустя несколько минут, понимая нелепость нашего поведения, я рассмеялась и сказала: «Надеюсь, вам не мешает, когда на вас смотрят?». «Нет, не мешает, - прозвучал ответ, - Я беру свой revanche, глядя на вас, и выигрываю от этого именно я».

Троцкий приказал зажечь камин, потому что ему показалось, что мне холодно. На самом деле было совсем не холодно, но потрескивание дров и отблески огня создали приятную атмосферу. Камин разожгла деревенского вида женщина в платке. Он сказал, что ему нравится в ней мягкая походка и мелодичный голос. Забавно, что в других ему нравится то, чем он сам обладает: его собственный голос необычайно мелодичен.

Заметив его дружеский настрой, я попросила разрешение сделать измерения. «Tout ce que vous voudrez,» - ответил Троцкий и обратил моё внимание, насколько несимметричным было его лицо. Он открыл рот и постучал зубами, демонстрируя искривлённую нижнюю челюсть.

В этот момент Троцкий был похож на волка, лязгающего клыками. Когда он говорит, его лицо светлеет и глаза сверкают. За это выражение глаз Троцкого в России прозвали «волком».

Его нос тоже имеет неправильную форму и выглядит так, как будто переносица сломана. Если бы не эта «горбатость», линия его носа имела бы плавный переход от линии его лба. В анфас он – вылитый Мефистофель. Брови сдвинуты под углом, а нижняя часть лица заострена выраженной непослушной бородкой.

Пока я делала измерения калипером, он заметил: «Vous me caressez avec des instruments d’acier». [Вы меня ласкаете стальными инструментами.] Он говорит по-французски очень быстро, как настоящий француз.

Я передвинула свою подставку в другой угол, где было лучше освещение с другой стороны. Он со скукой следил за мной и произнёс: «Даже в гипсе вы заставляете меня двигаться, а я так устал от переездов». Троцкий объяснил, что сейчас он не очень сильно загружен работой, потому что подписан мирный договор с Польшей, и с южного направления проступают обнадёживающие известия.

Я рассказала ему, что почти уже было, собралась в поездку на Южный фронт вместе с Калининым. Но Каменев отсоветовал, поскольку ехать предстояло в военном эшелоне. Троцкий среагировал мгновенно: «Вы хотите побывать на фронте? Можете поехать со мной». Затем он подумал минуту и спросил: «Вы здесь находитесь под покровительством нашего Комиссариата Иностранных Дел?». Я ответила отрицательно.
- Но с кем вы? Кто несёт ответственность за вас?
- Каменев, - объяснила я.
- Но Каменев на фронте.
- Да.
- Значит, вы здесь совершенно одна? Хм, в революционной стране это очень опасно. Вы знаете Карахана, личного секретаря Чичерина?
- Знаю. Он проживает в одном доме со мной. И ещё Литвинов.
- А, Литвинов. Я позвоню ему.

И он, действительно, позвонил по телефону, но о чём был разговор, я, конечно, не поняла.

Позже Литвинов рассказал мне, что Троцкий расспрашивал обо мне и поинтересовался, разумно ли мне показывать фронт. Литвинов дал мне самые лучшие рекомендации.

В четыре часа Троцкий приказал принести чай. Мы пили чай, и он рассказывал о себе, о скитаниях заграницей во время войны и, наконец, как накануне революции он отправился на нейтральном пароходе из Соединённых Штатов в Россию, и как его арестовали канадские власти и продержали в лагере для перемещённых лиц.

Ему пришлось провести в этом лагере несколько месяцев, пока Русскому Правительству удалось добиться его освобождения.

(Прим. Троцкий врал. В действительности, русское правительство не имело к освобождению Троцкого никакого отношения: русское правительство ещё по попытке государственного переворота в 1905 году имело его как террориста в международном розыске. Троцкого освободили по личному распоряжению тогда Первого Лорда Адмиралтейства, Уинстона Черчилля, при полном согласовании с президентом США Вильсоном и правительством Канады. Действующим лицом за кулисами был Председатель американского Евреонала Яков Шифф. Прим. ред).

Троцкого особенно возмущало, что англичане не посчитались с тем, что он ни направлялся в Англию, ни возвращался из английских колоний и, вообще, плыл не на английском корабле.

«Но, - добавил он, - Я замечательно провёл время в этом лагере. Там находилось много германских моряков, и я вел среди них агитационную работу. К моменту моего освобождения они стали убеждёнными революционерами. Некоторые из них до сих пор пишут мне письма». (То есть среди германских «моряков" было много евреев. Прим. ред.)

В пять часов я собралась уходить. Троцкий сказал, что у меня уставший вид. Я пояснила, что трудно работать при таком плохом освещении. Он предложил продолжить следующий сеанс при электрическом свете. Мы договорились встретиться завтра в семь вечере. Меня отвезли домой на машине Троцкого.

19 октября 1920 года.

Москва. Машина Троцкого пришла в шесть тридцать вечера. Николай Андреев пил со мной чай, и я предложила подвезти его: он живёт недалеко от Наркомата Армии и Флота. Был сильный снегопад, и пока мы ехали в машине, из-под колёс разлетались мельчайшие кусочки замёршего снега, обволакивая нас белой пеленой. В машине была крыша, но отсутствовали боковые стенки.

На Красной площади у нас лопнула шина. Какое-то время мы терпеливо сидели и смотрели, как прохожие падали на скользком тротуаре, а повозки с большим трудом взбирались по крутому проезду. Зима наступила так внезапно. Лошади ещё не были подкованы с расчётом на скользкую дорогу, и поэтому им было трудно устоять. Этим утром на моих глазах упало сразу четыре лошади.

В Лондоне подобное событие собрало бы толпу зевак, а здесь никто даже не повернул головы. Меня сильно рассмешило, как поднимают упавшее животное. Возница (мужчина или женщина, не важно) становится позади повозки и толкает её. Бедная лошадь, не в силах сопротивляться движению оглоблей, помимо своей воли в мучениях поднимается на ноги. Нет необходимости распрягать лошадь.

Сильно замёрзнув, мне уже было не до прохожих, которые скользили и падали на ледяной Красной площади. Тогда я спросила шофёра, как скоро мы сможем ехать дальше. В ответ услышала: «Сичас», что фактически означает «немедленно», а на самом деле может быть завтра или даже на следующей неделе! Поэтому я подняла меховой воротник своего лёгкого пальто, вытянула ноги вдоль сиденья и попросила Андреева сесть на них, чтобы хоть немного согреться.

К Троцкому я вошла в семь тридцать. Он посмотрел на меня, а потом взглянул на часы. Я рассказала, что произошло. «И по этой причине вы опоздали?», - заметил он. Тем не менее, для него это не играло никакой роли: он мог бы меня и не ждать. Троцкий поцеловал мою замерзшую руку и поставил перед камином для меня два кресла: на одно кресло я села, а на другое положила греться свои ноги.

Когда я немного оттаяла и зажгла все имевшиеся в помещении люстры, он заявил: «Давайте сразу договоримся: каждые полчаса я буду подходить и стоять рядом в течение пяти минут».

Конечно, «пять минут» сильно затянулись, и мы разговорились, я продолжала работать, и счёт времени оказался потерянным.

Когда зазвонил телефон, Троцкий спросил: «Вы позволите?». У него очаровательные манеры. Я сказала ему: «Я вам поражаюсь. Вы такой дружелюбный и вежливый. Насколько я понимаю, вы были весьма несговорчивым человеком! Что я буду говорить людям в Англии, когда меня спросят: «Что это за монстр, Троцкий?». С озорным взглядом Троцкий ответил: «Скажите им в Англии, скажите им …». (Но я не могу сказать ИМ!).

Я снова обратилась к нему: «Вы так не похожи на свою сестру». (Ольгу Каменеву. Прим.ред.).

Улыбка исказила лицо Троцкого, но он ничего на это не ответил.


Просмотров: 2378
Рекомендуем почитать



Новости партнеров

Популярное на сайте
Точные цитаты из различных частей Талмуда Шокирующие цитаты мировой элиты, говорящей об уничтожении человечества Кончита - Восход Люцифера Президент Порошенко (Вальцман) - это конец остатку Украины. Воровская династия Как Ротшильды и Рокфеллеры делят Россию Тургенев, которого нет в школьных учебниках